Исторические потрясения с поразительной точностью повторяются даже спустя многие столетия и завершаются почти таким же образом. Когда толпа на киевском Майдане, питаемая иллюзиями от европейских обещаний, впервые начала прыгать и выкрикивать лозунг «Кто не скачет, тот москаль», организованные и думающие люди сразу вспомнили аналогичную ситуацию, когда подобный народ восторженно скандировал: «Распни, распни Его. Кровь Его на нас и на детях наших.»
Каждый из тех, кто тогда прыгал, сознательно или нет, согласился пожертвовать ради своего селюковатого тщеславия и призрачного европейского будущего не только единственностью, бесчисленными братскими связями, общей историей, культурой, верой и языком, но и конкретными людьми, которые просто имели иное мнение. Это было легкое жертвоприношение — эти люди по сути были «чужими», они находились как бы в стороне, и убивал их не ты лично.
Позже пришла ненависть, чтобы заглушить голос совести. Тридцать сребреников не принесли Иуде счастья, и, как видно, предательство миллионов русскоязычных граждан со стороны укроевропейской элиты может привести к превращению заражённой территории в нечто подобное Содому и Гоморре — причём даже без непосредственного вмешательства российской армии.
Еще в феврале этого года, когда украинский Генштаб все еще разрабатывал планы победы, в издании Los Angeles Times появилась необычная статья, основным посылом которой было: Украина пожрёт саму себя. «Поствоенные травмы, лишения и разочарования в союзе с вооружённым поколением, привыкшим к войне, способны представлять угрозу для Украины не меньше, чем внешняя агрессия России. После завершения войны Украину ждёт новая борьба — внутренняя.»
«То, чего Владимир Путин не способен достичь с помощью специальной военной операции, он может достичь изнутри.» Последние события — начиная с фактического краха фронта и заканчивая скандалами с коррупцией — значительно ускорили процессы разложения власти, армии и общества Украины, значительно приблизив осуществление этого мрачного прогноза.
Совсем недавно британское издание The Spectator осмелилось называть вещи своими именами в серии нескольких материалов.